маховая удочка принцесс

Поймай еврея

Похоже, эта демонстрация была поспешно организована, и за ней стоит Джибриль, пожелавший изобразить небольшое шоу для немца Тоби. Теперь выясняется, что недалеко отсюда проходит свадьба, и Лина говорит, что Джибрилю хочется повести меня туда. Человек с заднего сидения вана быстро и аккуратно снова заталкивает меня в машину. Мы едем быстрее быстрого. Ван останавливается прямо возле огромной толпы на открытом воздухе. Ревущая музыка, вокруг сотни людей. Они явно ждут моего появления, и меня сопровождают из вана в радостный эпицентр происходящего, как если бы я был саудовским принцем. Люди выстраиваются приветствовать меня, пожимают мои святые руки. Если вы смотрите саудовское телевидение и наблюдаете толпы, приветствующие короля — то, что Саудовское телевидение показывает миллион раз в день, поскольку они больше ничего не могут показать — вы в секунду распознаете оказываемую мне честь. Пока я продвигаюсь, мне начинается казаться, что некоторые не знают, кем является мое Величество, но поскольку они видят, что их друзья пожимают святую руку, они тоже это делают. Им любопытно выяснить, кто же я такой. Но, между нами, я понятия не имею, что происходит. Возможно произошла ужасная ошибка, но это известно только Пророку Мухаммеду. Он на небесах, рядом с Аллахом, он знает все. Я же ничего не понимаю. Хотя, должен признаться, я быстро привыкаю к своему новому статусу. Требуется мгновение, чтобы привыкнуть, что тебе поклоняются. Это кажется для тебя естественным в считанные секунды. Мое привыкание к власти, к тому, что я принц и правитель, что мне поклоняются и мной восхищаются, смешивается с осознанием того, что эти поклонники находятся под моим полным контролем, и я могу делать с ними все, что захочу, что я реальный царь Ирод. Это удивительно и потрясает. Мне показывают на стул, пластиковый стул в самом центре. Но только я собираюсь воссесть на своем престоле, Лина говорит, что мы должны уходить. Никто мне не объясняет. Никто не пожимает мне руку, пока я выхожу. Легко пришел, легко ушел. Мы быстро уносимся со свадьбы. Кому-то открылась моя истинная личность? Я очень надеюсь, что нет. Завтра, — говорит мне Лина, — генерал Раджуб пойдет в свой поход из Рамаллы в Вифлеем.

Хочу ли я присоединиться? Лина высаживает меня на контрольно-пропускном пункте близ Иерусалима. Я могу пересечь еврейскую границу, она не может. Через несколько минут, от Лины приходит email. Завтра похода не будет, — пишет она. И, возможно, никогда не узнаю. Я возвращаюсь в Иерусалим встретиться со своими уличными кошками и покормить их кошерным молоком. Именно это я и делаю на следующий день. Но не просто палестинцем. Хотелось бы стать палестинцем особенной душевности, таким, кто продемонстрирует свою признательность и благодарность ЕС. Как проявить такую ловкость? У меня есть пара, и я их надеваю. Не знаю, заметит ли кто-нибудь мои Lederhosen, ибо не знаю, какое количество людей способно распознать этот специальный предмет одежды, но стоит попробовать. Я смотрю на себя в зеркало и на секунду вспоминаю, зачем я привез мой Lederhosen с собой. Я хотел сравнить две оккупированные земли, но как только я вспоминаю об этом, тут же забываю. Прости, Тироль, но ты лишь ничтожная муха перед таким львом, каким является Иерусалим. Я не спеша иду по базару Старого города где-то между Баб аль-Амуд и Аль-Аксой, когда меня останавливает человек, продающий куфии арабские головные уборы. Эта цена, позвольте мне вас просветить, первый залп в столкновении двух опытных, закаленных мужчин. Никто не желает продвинуться на пенни навстречу другому. Жалко, что ни один из них не заботится о куфиях. В результате, не имея союзников, мы сами ведем переговоры. Мы продвигаемся все дальше и дальше, каждый вербуя на помощь Аллаха, и Аллах, наконец, объявляет свое небесное решение: Будет интересно, радостно воображаю я, посмотреть, как евреи отреагируют на Шейха Тоби Австрийского в своей среде. Что-то я не помню, чтобы кто-то когда-либо видел араба, по крайней мере одетого по-арабски, у Западной стены. Первый намек на то, что мое обличие несколько странно, я получаю во время проверки безопасности перед проходом к стене. Двое полицейских, стоящих возле аппарата для рентгеновской проверки, не верят своим глазам, видя меня на входе, словно я только что свалился из расположенной на небе психбольницы. Они смотрят друг на друга. По-видимому, им никогда не объясняли, что делать в таких обстоятельствах.

Наконец одному из них приходит в голову замечательная идея: Шейх Тоби любит всех людей его любящих, и я сразу же протягиваю руки в эти теплые объятия. Мы стоим рядом друг с другом, как две голубки, и г-н Безопасность делает фотографию Шейха. Эти сотрудники службы безопасности до того рады, что забывают проверить меня и позволяют пройти просто так. Я прохожу в зону моления и продолжаю идти вдоль стены, точнее, вдоль аль-Бурак, как будто я владелец этого места. Евреи смотрят на меня. Они понятия не имеют, как я попал в их святыню, но ничего не говорят. Я хожу, и хожу, и хожу, как будто я король, каковым я на самом деле и являюсь, но никто не подходит поцеловать мою руку или поклониться пред моим саном. Эта территория, охраняемая лучшими представителями израильского аппарата безопасности с целью предупредить появление любого арабского террориста, собирающегося делать проблемы, как ни странно и ни удивительно, принимает мое присутствие без слов. Везде вокруг камеры безопасности, тысяча глаз следят за каждым движением, но никто не реагирует на меня. Саудовско-тирольский король, каковым я являюсь, обижается, что никто его не замечает. И для того, чтобы добиться хоть какого-то внимания, я прохожу возле толпы сефардских подростков-верующих, разделенных на мужскую и женскую группы, и медленно двигаюсь к женской группе, как будто я хочу похитить парочку для себя. Но не только они. Еврей, вернись в Нью-Йорк, ибо ты не заслужил эту святую землю! Когда я отхожу оттуда, один из подростков приближается ко мне и говорит: Наступает вечер, и я иду ужинать с американским другом, находящимся в эти дни в Израиле. После обеда он берет меня на прогулку в окрестности района, где он остановился, неподалеку от Еврейского университета. Мы проходим мимо целого ряда великолепных домов какого-то огороженного квартала, с машинами типа Range Rover и Audi ждущих своих хозяев у ворот. Мой друг, по случаю, левый активист и знаком с историей места гораздо лучше меня. Нет никаких бедных беженцев из Лифты, — говорит он, разрушая впечатление, возникшее у меня после посещения заброшенной деревни Лифта с Итамаром.

Лифта, расположенная на въезде в Иерусалим, была в старые времена пиратской деревней, жители которой зарабатывали на жизнь, заставляя паломников в святой город расставаться со своим земным имуществом. Исторически сложилось так, что эти жители владели землями в окрестностях, где мы с другом гуляем, и в настоящее время их потомки являются одним из богатейших арабских кланов, они-то и владеют этими прекрасными домами. Чтобы получить представление о читателях этой газеты, я просматриваю раздел объявлений. Вот примеры товаров, наиболее желаемыx израильской общественностью: Шелдон Адельсон — единственный, кто платит деньги. Я пытаюсь объяснить это моим кошкам, с которыми у меня осторожно развиваются дружеские отношения, но они бросают на меня странный взгляд, будто хотят сказать: С тех пор, как я прибыл в эту страну, я почти каждый день гуляю часами напролет, направляясь туда, где много людей, в попытке воссоединиться с землей, оставленной мною так давно. Может быть, пришло время мне сесть и не двигаться, и пусть люди приходят ко мне, как человеку местному. Я решаю это сделать в Тель-Авиве, культурном центре Израиля. К тому же, Джонатан — брат Итамара упоминавшегося в главах о Лифте и Яд ва-Шемеи я надеюсь, он просветит меня сегодня. Моя мечта была попасть в ВВС, такая же, как у всех примерных детей Израиля. Я закончил армейское обучение и стал пилотом в году. К счастью, я был в эскадрильи вертолетов спасательной службы.

ловим еврея

Я рисковал жизнью, чтобы доставить раненых солдат в госпитали. Я чувствовал, что занят благородной правильной деятельностью. Джонатан имеет степень магистра в области разрешения конфликтов. Эту степень он получил в австрийском университете. На секунду я развлек себя мыслью, не поговорить ли с ним о Тироле, но тут же от нее отказался. Обсуждать Тироль в книжном магазине выглядит как-то неверно. Я смотрю на его фигуру: Как человек, рисковавший своей жизнью ради сионизма, превратился в австрийского разрешателя конфликтов? Джонатан использует резкие слова, когда речь идет об Израиле: Джонатан говорит тихо, мягко, размеренным тоном, с приятной теплотой. Он изменился, пойди вообрази, в ходе мирной инициативы, целью которой было вызвать любовь между арабами и евреями. Именно тогда этот еврей начал ненавидеть других евреев. Эта инициатива имела место в миротворческой арабо-еврейской деревне Неве Шалом, где палестинец рассказывал о своей парализованной ниже шеи сестре, жертве израильско-палестинского конфликта. Глубоко тронутый его речью Джонатан начал переосмысливать все, во что он раньше верил. Но с этого момента он переменился. Для меня не ясно, как история парализованной палестинской девочки могла коснуться его так глубоко, человека, доставлявшего в больницы многочисленных евреев с оторванными конечностями или без признаков жизни. Джонатану не нравится этот вопрос, и он сразу же идет в наступление: Он долго рассказывает мне об истории того и этого. Но мне не достаточно истории, и я стараюсь вернуть его к текущему моменту и быть со мной прагматичным. Как, по вашему мнению, арабы поступили бы с евреями? Всю свою энергию Джонатан тратит на критику Израиля, а не других стран.

Поймать еврея

Единственный ли Израиль дьявол этого мира? Я напоминаю ему, что в Швейцарии совсем недавно принят закон против строительства минаретов на швейцарской земле. Почему он не борется сo швейцарцами? В конечном итоге, это избавит Израиль от его расизма.

ловим еврея

Джонатан и Итамар, два благородных Шапира, воспеты всевозможными критиками Израиля. Она подобна израильской ученой из грузинского ресторана, о которой я упоминал прежде. Одна гордится тем, что спит с арабом, другая мечтает переспать с Джонатаном. Инновации, возникающие здесь, там не могут быть сделаны. Это начато немецкими евреями, пришедшими сюда строить страну задолго до Холокоста, когда не было никакой инфраструктуры, кроме самой базисной, и все надо было создавать с нуля. Мне стоило пользоваться таким ответом много лет назад, когда я изучал математику и компьютеры, а моя семья харедим, не желавшая признавать какую-либо учебу, кроме раббинистических книг, была в ярости от меня. Жаль, что я не был знаком с Микки в те дни. Voice-mail — израильскoe изобретение. Компьютерные чипы, на которых работаeт ноутбук. Медицинские сканирующие устройства, такие как MRI. Кибер-защита данных для мобильных телефонов. Соглашаетесь на мое предложение? Хотя Ави Примор, израильский посол в Германии с по годы, не социолог, но и он пришел к Книжному Червю дружески поболтать. Ави основал и возглавляет Центр европейских исследований при Тель-Авивском университете, находящийся в содружестве с университетом Аль-Кудс и Королевским научным обществом Иордании. Возможно, университет Аль-Кудс сумеет научить университет Тель-Авива, как выбивать финансирование для хамама. Ави и его коллеги обучают студентов на степень мастера во всех трех университетах. Затем, после первого года обучения, студенты едут еще на один год в университет Генриха Гейне в Дюссельдорфе. Я собираю средства в фонд, в основном в Германии. Это стоит более одного миллиона евро в год. Мать Ави родом из Франкфурта. Как, черт возьми, мне пришел в голову такой вопрос, я не знаю. Думаю, я выпил сегодня слишком много виски, но, возможно, Ави сделал то же самое, потому что он отвечает вполне серьезно. Он не так красив, как Иерусалим, на самом деле даже довольно некрасив, но в Тель-Авиве есть что-то особенное, какая-то внутренняя красота, особенная атмосфера. Может быть, его люди, по большей части молодые и возбужденные. В Тель-Авиве есть еще одна вещь, которой нет в Иерусалиме: Почему бы не пойти туда?

Я упаковываю свой IPad и делаю именно это. Нет ничего более утешительного, чем плеск волн. Существовала бы в Иерусалиме такая напряженность, как сейчас, имей он пляж? Представьте себе, что вместо его святых мест был бы пляж, прямо там, посередине. Нет Шхины, нет священных надгробий, никакого спец-аэропорта в небо; нет ни жены Бога, ни сына Божия, ни посланника Бога, лишь вода и бикини. Где-то по дороге между Тель-Авивом и Иерусалимом есть знаменитая деревня, это не святая деревня и там нет бикини. Она называется Абу-Гош, и я еду посмотреть на нее. Итамар Шапира, гид, нанятый итальянцами, будет нашим ведущим. Это то, что рассказывает Итамар, пока автобус едет к месту назначения. Итамар раскладывает карты, чтобы преподать нам историю. Еврей ли он сам? А потом кто-то задает вопрос: Абу Рами из Иерусалима — водитель прокатной машины. Он был раньше водителем у Ури Авнери, старейшего израильского мирного активиста, а теперь работает с раввином Ариком. Во время движения он указывает интересные места. Например, на вершине холма: Не спрашивайте меня, что это значит, я понятия не имею. В подходящее время мы подъезжаем к деревне, и вскоре будем на пути к оливковой роще, чтобы защитить работающих там арабов от брутальных евреев. Палестинский фермер посылает нас впереди себя в рощу. В него стреляли два поселенца некоторое время назад, год или около того, и на теле все еще можно увидеть следы, говорит он. Я не уверен, но говорю: Солнце восходит, небо голубое, ветер дует прохладой на наши лица, и поселенцы, как сообщают мне, прямо здесь рядом. Может быть, назревает противостояние с поселенцами, и я взволнован до предела. Но сначала мы должны подняться по склону на высокий холм к оливковым деревьям. Я чуть не упал десять раз, потому что путь идёт по довольно крутой скале, и есть камни, скользящие, как только ступишь на них — но чего только не сделаешь, чтобы помочь людям спастись от убийства евреями? Мы пришли к деревьям Брюса Ли и собираем оливки. Я подумал про себя, что если мы служим в качестве охранников против агентов зла, то должны не выходить из строя; но оказывается, что я был неправ: Дан и Моррис, энергичные служители, работают не покладая рук вместе с Брюсом Ли под одним деревом, и собирают зеленоватые и неуловимые плоды, падающие с дерева в сумку, лежащую на земле. Сколько из вас были убиты поселенцами до сих пор? Дан, тихонько слушающий мой разговор с Брюсом Ли, сразу вмешивается: Я игнорирую Дана и продолжаю разговор с Брюсом Ли, спрашиваю его снова: Прошло довольно долгое время, и Брюс Ли смотрит мне в лицо и понимает, что он не смог нагнать на меня страха перед евреями. Но Брюс Ли умный парень, и он знает, что белым людям нужна хорошая история, чтобы начать бояться евреев. Истории начинаются с эмоций, и Брюс Ли хочет тронуть сердце Кун-фу. Несколько дней назад, рассказывает он мне, поселенец увидеть араба, который молился на холме, и велел ему перестать молиться.

Араб не послушался еврея и продолжал молиться. Поселенец сразу слез с лошади и выстрелил в араба посреди молитвы. Я не знал, что поселенцы на лошадях, но я не всё знаю, конечно. Видел ли ты это своими глазами, Брюс Ли? Брюс Ли спрашивает, кто я такой. Я немецкий журналист, говорю я ему. Не за что, Брюс Ли. Брюс Ли учтивый человек. Дайте ему доброе слово немца, как я, и тут же он краснеет и наполняется радостью. Дан и Моррис, как я вижу, не перестают доблестно трудиться. Я смотрю на них и прихожу к выводу, что это не профессиональные сборщики оливок, но энергия и добрая воля скомпенсируют то, что им не хватает мастерства. Проходит час, и мы еще не видели ни одного поселенца-убийцы, и это не очень хорошая новость для раввина Арика. Он, должно быть, вознёс специальную молитву к Богу, чтобы помог ему продемонстрировать еврейскую жестокость в первоисточнике, но Бог поленился и не послал злобных еврейских поселенцев убить нас. Вскоре раввин решил исправить невнимание Бога к его молитвам. Он позвонил мне, чтобы помочь. Если захочешь, говорит он, можно организовать, чтобы тебя доставили на машине — другой — чтобы увидеть доказательства ужасных преступлений, совершенных евреями в прошлом. Мне кажется абсурдным, чтобы раввин так упорно стараться доказать, что евреи — кровавые существа, но мне нравится театр абсурда — я ещё не говорил вам об этом? Парень по имени Закария, сообщает мне раввин Арик, прибудет очень скоро, чтобы забрать меня. Но прежде, чем Закария прибыл, Брюс Ли пригласил нас поесть с ним — хумус с фулем[1] и питой. Мы едим под оливковым деревом, и Брюс Ли говорит мне снова, что он был подстрелен двумя поселенцами, и добавляет еще две подробности: Он не знает их имён, он говорит, что он знает их только в лицо. Было израильское полицейское расследование по делу, и обвинения были выдвинуты в суде. Я беру на заметку, что нужно найти эту даму и узнать подробности. Между тем приходит Закария. Я иду к его впечатляющей деловой машине, оборудованной по последнему слову техники, и он устраивает мне экскурсию. Он везёт меня в деревню Бурин. Мы были в её оливковой роще, а теперь мы едем в саму деревню.

Мы туда прибываем через несколько минут. В этом месте, думаю я про себя, ангелы танцуют каждый день. Везде я вижу такую удручающую бедность, что трудно смотреть на это. Это то, про что большинство потребителей новости во всем мире думают, что так и есть в Палестине, и здесь я вижу это собственными глазами. Международные средства массовой информации, оказывается, говорят нам всю правду. Я должен подышать свежим воздухом, и я спускаюсь купить сигареты в маленький магазин — скорее дыра в стене, чем магазин — и смотрю на дым, поднимающийся из моего рта. Помимо дыма и через улицу я вижу кучу детей, и не проходит и мига, как я начинаю играть с ними. Сладкие, счастливые, Бог знает почему. Эти дети открыты для меня, чужого человека.

  • Рыбалка в московской области север
  • Охот рыболов минимум
  • Купить лодку пластик в иркутске
  • Карп как почистить видео
  • Те, кто нуждается в доказательстве, что дети могут быть счастливыми в этой долине — добро пожаловать сюда. Я пытаюсь сравнить его с Грейт-Нек в Нью-Йорке, где я жил довольно давно. Грейт-Нек — один из самых богатых пригородов в Америке, и дети там получают лучшее образование и лучшие, самые блестящие игрушки, там наиболее питательная пища, дома с красными крышами — в общем, все самое-самое. Были ли дети там счастливее? Можно ли видеть их, идущих по улице вместе с улыбками на лицах, когда общий смех сопровождает каждое действие? Дети в Грейт-Нек страдают от болезней изобилии, а дети Бурина даже не знаю, что такие болезни есть в мире. Я наслаждаюсь видом детей Бурина и продолжаю играть с ними. К нам вскоре присоединяются все больше и больше детей. Я изобрёл песню a o e i a o o, и мы поем все вместе, очень громко. Лучший уличный театр, какой когда-либо был в Бурине.

    ловим еврея

    Он смотрит на меня и детей, и говорит мне, что этот концерт напоминает ему арабскую пословицу: То есть, конечно, сейчас я волен делать то, что я хочу, и он будет работать со мной. Человек через улицу пытается выяснить, что тут за концерт, и приближается к нам. Кроме того, верите или нет, правозащитник. То, что происходит передо мной: На всякий случай я спрашиваю, знает ли Мунир кого-либо по имени Юдит. Да, конечно, он знает. Почему я не спросил у него раньше? Она была здесь минуту назад! Ну, я не спросил тебя раньше, потому что я не знал тебя раньше. Ты можешь позвонить ей? Он дает мне её номер телефона. Но ведь Израиль и Палестина — это не о хороших и плохих парнях, это столкновение между двумя абсолютно законными претензиями в отношении одной и той же земли. Прогулка со львами Палестины и поедание мороженого в знак солидарности с блаженной памяти Адольфом Гитлером. Попытка спецподразделения израильской армии арестовать подозреваемого в лагере беженцев Каландия недалеко от КПП между Иерусалимом и Рамаллой, провалилась, трое палестинцев убиты. Джибриль хотел бы поговорить с вами об этом инциденте, — говорит мне Лина по телефону сразу после моего выхода из дома Амоса. Я думал, что он хотел пойти в поход, напоминаю я ей. Приезжайте на КПП Каландия, мы посылаем автомобиль, чтобы забрать вас. Немец Тоби любит, чтобы его возили, а он слушал рассказы о палестинских страданиях. Точно так же, как и прочие его немецкие собратья. Я беру такси из Тель-Авива в Каландию, и водитель довозит меня до КПП, сам он не может пересекать палестинскую границу. Я оглядываюсь вокруг и чувствую, что что-то здесь не так, потому что КПП практически пуст. А как же автомобиль, который должен был меня забрать? О чем она говорит? На кладбище движение активнее, чем здесь. Но пойди поспорь с Линой, саудовской палестинкой — вам ни за что не выиграть. Я обхожу место в поисках такси, и вдруг в мгновение ока оно превращается в зону боевых действий. Подростки с закутанными лицами жгут на дороге шины и бросают камни в израильских солдат возле КПП. Над моей головой и в мою сторону летят камни весом не меньше меня самого. Мне бы надо бежать отсюда, но мое любопытство оказывается мощней камней. Я хочу понаблюдать реакцию другой стороны, может быть, стрельбу на поражение, но израильские солдаты предпочитают не реагировать.

    Психологически, как я вижу, это самое худшее, что может приключится с подростками, бросающими камни: Надеюсь, они не обратят на меня свое внимание. Если бы кто-то из них знал, кто я такой, меня бы бросили живьём в огонь и дальнейшая вечеринка происходила бы здесь уже без моего участия. Не удивительно, что Лина не хочет отправлять сюда машину. Если произойдет взрыв, лучше, чтобы автомашина палестинского правительства здесь не стояла. Какое богатство и великолепие! Флаги Палестины и Швейцарии высоко реют перед отелем, вода распыляется на зелень рядом, блестящие немецкие автомашины снуют туда и оттуда, изящно одетые служащие готовы исполнить любое ваше сокровенное желание. Это тоже, нравится вам или нет, Палестина. Не те, так часто связанные с этим именем, ужасные картины опустошения и разрушения, принесенного евреями. Прибывает Лина, и мы едем в офис Джибриля, где нас ждет правительственный автомобиль. Это грустное и серьезное приветствие занимает около минуты. Сегодня здесь немец Тоби — человек, семья которого видела смерть, принесенную бомбежками Союзных Сил во Второй Мировой Войне. И все же он до сих пор смеется, поэтому вскоре в офисе снова слышен смех. Через небольшое время автомобиль берет нас на прогулку. Вы можете смеяться или плакать, но внутри вас растет осознание, что нет человека, подобного ему. Американский президент играет в гольф, немецкий канцлер сидит, слушая Вагнера, израильский президент ест ифтар с имитаторами Обамы, русский босс плещется с рыбами. И все они делают это, пока десятки, если не сотни сотрудников службы безопасности охраняют их, ограничивая доступ для глаз общества. Он идет и каждый может это видеть. Автомобиль сзади и автомобиль спереди. Он идет, а вокруг около десятка человек или около того. Это охрана не поражает ваш взгляд штурмовыми винтовками и прочими впечатляющими железками. То, что они несут с собой, другого типа и сорта: Когда им кажется это подходящим, внизу долины или на вершине горы, они открывают бутылку, лижут сладости или кусают фрукты. То же делает и Джибриль. Восточный человек, которого боятся, лижет мороженое. И всякий раз, когда Джибриль облизывает или откусывает, я тоже облизываю и откусываю.

    Каждый, кто смотрит, видит, что мы — сиамские близнецы. Джибриль начал прогулку около пяти или шести пополудни, и в дороге уже около трех часов. Я присоединился к нему во второй половине этой восхитительной прогулки. Он на самом деле их не любит. Несколько лет назад он баллотировался против своего брата Найефа на место в PLC Палестинский законодательный совети Найеф выиграл. ФАТХ сильно проиграл на тех выборах, и в конце концов потерял Газу.

    ловим еврея

    Джибриль может много что рассказать о тех днях, но он просит, чтобы это осталось в частной беседе. Человеческие руки даже самого талантливого художника не в состоянии нарисовать то, что нас окружает. Дороги, идущие кругами среди массивов выступающего бело-коричневого песка, тропинки узкие и широкие, скрытые между холмами и горами. А тем временем ветер мягко дует на наши вспотевшие лица. Ты идешь идешь, но дорога никогда не кончается. Часть пути расположена внутри Израиля, часть внутри Палестины, часть в области общего контроля, но трудно сказать, когда мы входим из одной страны в другую и когда выходим. Я всегда думал, что хорошо охраняемые КПП разделили две эти страны, но, ребята, как я был неправ. Для многих людей на планете, тех, кто поколениями читали и слышали об израильско-палестинском конфликте, спорная территория должна воображаться огромной по площади, больше, чем Канада, но, когда вы идете с Джибрилем, вы понимаете, не только, как малы и Израиль, и Палестина, но и то, как обе они связаны. Вы можете судить о том, в какой вы стране только по дорожным знакам: И между ними можно проехать на автомобиле. Не на бронетранспортере, не на танке, не на самолете. Да, кошек не волнует политика, они просто хотят немного мороженого. Мои кошки получают кошерное молоко, а эти кошки — халяльное мороженое. Мы идем по дороге, по главной дороге: Мы идем и говорим, говорим идем. Бок о бок, порой рука об руку.

    ловим еврея

    В какой-то момент на определенном участке прогулки и без всякой причины, Тоби решает отойти от Джибриля Аравийского и начать изучение Святой Земли самостоятельно. Лучше мне не спрашивать. Но я бы с удовольствием. Нидал кивает в знак послушания, а затем предлагает мне банан. Палестинские бананы, позвольте вам сказать, слаще меда. Это не те бананы, с которыми я знаком в Штатах, импортные и безвкусные. Это Святые Бананы, свежие и священные. Я откусываю банан, духовно приподнятый, и Джибриль спрашивает: Хотел бы с ним встретиться? Это последнее, что мне нужно. Встретить немца, лично знающего Джибриля. Ведь это смертельный приговор, как я должен выкручиваться? Этот Джибриль, думаю я про себя, совсем не прост. Он подводит под меня мину, которая вот-вот взорвется. Я должен придумать, как станцевать на ней. Как с этим справиться? Ну что ж, Тоби — истинный немец, истинный ариец, он любит немецкий народ и сделает все возможное, чтобы встретиться с их представителем. Безусловно, — говорю я Джибрилю, — для меня это честь и удовольствие познакомиться с немецким врачом, который занят помощью палестинскому народу, жертвуя свой опыт и время на это. Теперь Джибриль поручает Нидалю устроить обед, на который будут приглашены Джибриль, Тоби, немецкий врач плюс еще трое немецких друзей. Сколько немцев у этого Джибриля в запасе? Как я смогу обмануть четырех немцев? Аллах велик, он пошлет ангела на моем пути, чтобы спасти меня от прощупывающих глаз моих немецких собратьев. Мы подходим к перекрестку, и Джибриль спрашивает: Мне подходит, чтобы вы ни сказали. Это самый древний город мира, как я слышал. Мы обязаны его посмотреть! Мы поворачиваем к Иерихону. Много я не увижу, но у Джибриля есть там дом, и для нас там готовят обед. Мы идем еще час или два, и предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем мы достигнем дома Джибриля. Мимо проезжает полицейская автомашина, и офицер за ее рулем останавливается, чтобы благословить Джибриля всеми благословениями Аллаха. Джибриль спрашивает его, что нового. Офицер выходит из машины и что-то рассказывает, стоя рядом с Джибрилем.

    После того, как офицер уезжает, я спрашиваю Джибриля, что произошло. Мы вместе смеемся над глупыми евреями, которым неведомо, что такое спорт, и продолжаем идти. Джибриль говорит мне, что не стоит этого делать, ибо ходьба и курение — сочетание не слишком идеальное. Я говорю ему, что я давно пристрастился и нет никаких шансов, что он сможет убедить меня прекратить. Таков я, курящий немец. Рядом с Джибрилем останавливается молодой парень, которого тоже зовут Джибриль. Джибриль старший кладет руку на плечо Джибриля младшего, и они идут вместе шаг в шаг. И тут генералу Джибрилю приходит в голову блестящая идея: Я принимаю это с радостью. Я играл с именами слишком долго и устал от этого. Я хочу быть тем, кто я есть, открыто жить со своим настоящим именем. Это идеальное имя для меня. Наконец-то мне не придется менять больше имена. Джибриль и его ближайший и новейший друг Абу Али, то есть я, наконец, добираемся до дома Джибриля или, чтобы быть более точным, до одного из домов Джибриля. Хумус, острый перец, свежие помидоры, свежий хлеб, омлет, чай, кофе, яблоки, и множество других замечательных закусок. Джибриль, напротив, ест только овощи. Пожилой мужчина приближается ко мне. Мне это отлично подходит! То, что они мне не говорят, возможно, предполагая, что я и так это знаю, что есть еще один белый, которого палестинцы почтили именно этим именем. Может быть, мне следует вернуться к Амосу Озу и представиться ему моим настоящим именем. Сейчас я ем, и ем, и ем. Еще пита, лаваш и еще один лаваш. Абу Али любит поесть, но Джибриль уже насытился своей постной пищей и пытается занять себя чем-то повкуснее. У него есть телефон, и он делает то, что делает каждый мужчина или женщина, не занятые лавашем: Джибрилю хочется услышать, как Абу Али говорит на своем идеальном немецком языке. Согласитесь, это будет большим развлечением. Глаза всех присутствующих сосредоточиваются на мне. Большинство из них шли долгие часы, и теперь прекрасное время расслабиться, прослушиваясь к романтичному звучанию немецкого языка. Как я избегну твоей судьбы на кресте? Я прикладываю трубку ближе ко рту, и наполняюсь религиозным пылом. Ни один стоящий немец не станет протестовать против храброго Абу Али, когда тот чувствует потребность молиться Аллаху. Если не может помочь Иисус, пусть поможет Мухаммед. Он имеет в виду попытку нацистской Германии во Второй мировой войне захватить Палестину. В нескольких шагах от нашего обеденного стола есть бассейн, и некоторые из ходоков решают попрыгать в воду, приглашая меня присоединиться.

    Тувиа Тененбом: Поймай еврея

    Я плаваю только с Евой. Я начал день как еврей, продолжил как немец, а теперь я австриец. Когда я приезжаю в Иерусалиме, я даю кошкам немного мяса, и они смеются моим австрийским шуткам. Вчера был хороший день, когда австриец наслаждался путешествием по коридорам власти. По какому фундаменту власти этот австриец прогуляется сегодня? Кнессет, израильский парламент, возможно, неплохой выбор. Придется скрывать свою австрийскую натуру от этих евреев, но это небольшая цена, которою стоит заплатить за удовольствиеe приблизиться к представителям власти. Единственная проблема вот в чем: Джибриль Раджуб, к сожалению, не член Кнессета, а мне нужен кто-то, кто мог бы представить меня законодателям, снующим вокруг меня. Мне нужно разработать план. Возможно, загнать кого-нибудь из них в угол, преградив путь. Я надеюсь, меня не арестуют. Я захожу в Кнессет и спрашиваю себя: Моей первой жертвой оказывается женщина, откликающаяся на имя Мейрав Михаэли. Очень много о ней я не знаю. Минимум, мне известный, это то, что Мейрав — депутат Кнессета от центристской партии Труда, пишет обзорные статьи для газеты Haaretz, той газеты, где подвизается Гидеон Леви. Она бывшая ведущая ток-шоу и журналист израильского телевидения и радио. Она также одна из наиболее известных израильских феминисток и обычно отождествляется с левыми, несмотря на ее центристскую принадлежность. Этого материала недостаточно для разумной беседы, но, будучи знаменитым австрийцем, я также знаю, что отсутствие знаний никогда не останавливало представителей моего народа на пути к достижению самых высоких позиций. К сожалению, эти мудрые размышления не помогают мне узнать об этом депутате побольше, и поэтому я прошу ее заполнить пробелы. Конечно же, я пользуюсь более изящными фразами, выражая эту просьбу. Мы садимся и болтаем. Поделитесь со мной тем, что проносится в ваших мыслях, где-то глубоко внутри. Я хочу знать, кто вы. Рассказывайте мне, что вам захочется. Мечтайте вместе со мной. Считайте, что я Бог или Его посланник, пришедший к вам и сказавший: Поделитесь со мной, пожалуйста, вашими самыми интимными мыслями! Понятия не имею, как мне пришла такая гениальной форма интервью. Депутат, сначала растерявшись, наконец, начинает говорить: Половое деление, продиктованное культурой, разделение между мужчиной и женщиной, я полагаю, это разделение есть отправной пункт всех других делений. У меня, Абу Али, только лишь промелькнули какие-то грязные мыслишки, как вместо этого я получаю умственные разглагольствования ни о чем. Увы, она то, что есть, а я должен страдать в течении всего этого интервью. Ее интеллигентное высочество продолжает: Боже мой, это будет длинная лекция! Тем временем Ее Высочество говорит: У нее должно быть IQ по меньшей мере Я, с моим IQ всего лишь 25, пытаюсь осознать славную мечту, которой она со мной делится, и спрашиваю: Сегодня у нас есть суб-половой вариант, скажем, гей или лесбиянка.

    Ну, я не знаю. Это может быть, скажем, что вы натуральный мужчина и в то же время носите какую захотите одежду. В этот момент я решаю открыть ей свое сердце: Она пытается помочь мне. Интересно, она также выступает по телевизору? Как в реальной жизни можно переключить канал на что-то другое? Израильтянам следует изобрести такое устройство. Как назло, я не могу найти такого сорта программу на моем IPad, поэтому стараюсь использовать свой планшет, чтобы подвести итог того, что она пытается мне сказать. Итак, я переписываю ее мысль: Но через минуту начинает волноваться: Может, я зашла слишком далеко? То, что она говорит, — объясняю я ей, очень понятно, потому что такая же точка зрения распространена в современных либеральных кругах в Европе и Америке.

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    *

    *